|
Белобокая зима.
(Сказка на ночь)
Глава 1.
За окошком вряд березки,
Ветер, что буран.
На окне застывшие слезки,
Что оставил ураган.
Вьюга страшная и злая,
Ей не сыщешь ты преград,
Хоть деревня, хоть какая,
Хоть большой и светлый град-
Заморозит всех и все,
Заметет в века,
Не обманешь ты ее,
А застынешь как река.
В ней и злость и красота,
Духи леса и зимы,
Но о ней лишь слепота
Под покровом тьмы.
Не тревожь ее ты,
Не ругайся ты за холод-
Заметет у зверей следы,
Тем нагнав на нас голод.
Приласкай ее в тиши,
Обними словечком,
В одинокой ты глуши
Не застынешь словно речка.
На окне подтаяли слезки,
Ветер стих уже.
Пред окном березки
Нравятся душе…
Нравятся душе Александра. Зима - было его любимое время года, он просто обожал ее, Александру нравился белый и чистый снег, золотые лучи, падающие на белую пелену и искавшие отблески. Зима в этот год была тихой, спокойной, снежинки с причудливыми узорами мягко падали и украшали грязные дороги, заменяли истлевшие листья на обнаженных деревьях. Но иногда пробуждалось в этой зиме что-то буйное - из больших покрывал смирения вылетал колючий поток вьюжного ветра, в зиме, всегда скованной и безмолвной, внезапно просыпался бунтарский дух, разрушая пустоту бесполезных нежностей, разбрасывая диковинные мечтания, он нахально вламывался в открытые окна беззаботных людей. Такая переменчивая: суровая и горькая, веселая и сладкая зима легла инеем на брови Александра.
Что-то среднее царило в духе Александра. Мечтательные нотки подгоняли его усталое тело вперед, желание жило в нем потухающей молодостью. Последние мгновения, наполненные радостью и счастьем, горечью и скорбью ловил он в своей юной жизни певца. Он стоял на пороге перед ледяной пропастью, что вела к более осмысленной, потерявшей всю красоту и вдохновенность, жизни. Мысли об этом, вызывавшие на его лбу малейшие морщинки, он уничтожал, как страстно сжигает писатель только что написанный, но уже отверженный роман.
Его нрав был таков: полное спокойствие жило в каком-то туманном созерцании окружающего, но появлялось малейшее изменение в умеренно-скучной жизни, которое не улавливали окружающие, которое он сам едва замечал, и настроение его полностью менялось. На последнем круге его скользкой души вспыхивала долгожданная искра. Стремительно быстро она неслась по его внутренним покоям, зажигая огненные факелы, костры, пожары, превращая призрачных Пьеро в большой и шумный балаган нахальных Арлекинов, движимых страстью и волнением. Пламя бесчинствовало во взгляде Александра, яростными волнами оно вырывалось из-под черных бровей и устремлялось в чьи-то сонные очи. Понемногу в душе героя пробуждалась некоторая злость, порожденная сильным порывом чувств, она накоплялась и выливалась на беззащитный холст, либо на неприятных ему людей. В такие неспокойные мгновения он утверждал, что его теперешний путь подошел к своему наивысшему пику! Непонимание и глупый смех Александр слышал в свой адрес, обидные слова заставляли его бежать… Замыкая очередной круг своих страданий, он оставался в глубокой печали, которая пробуждала в его мыслях безразличие к жизни, и лишь малым отголоском прошлого он немного успокаивал свою грусть и не покидал стен жестокого мира.
Вьюга гналась за поездом, в котором ехал Александр. Колючие вихри со свистом скользили по железной обшивке, мороз замысловатыми узорами оковал окна. Самая поздняя ночь опустилась на землю, златолучное солнце спало непробудным сном. На арену неба взошла ее серебристая королева со свитой мерцающих слуг. Переросшие своих родителей, высокие и стройные сосны пронзали небосвод в укромных местах. Бескрайняя и замерзшая линия горизонта доказывала бесконечность дорог, уходящих вдаль. Под большим натиском стучащего поезда железнодорожный путь скрипел, громыхал, извиваясь словно змея. Снежное одеяло огромного поля соприкасалось с небом, которое стало таким черным, каким мог быть только уголь из печи чешского стеклодува, белое и черное разделялось одной единственной линией, которая так и подрагивала под натиском густых красок земли. Белое - основа всего, исходное всех палитр. Черное – отрицающий образ всего, что есть, как только появляется любой объект – появляется его тень. День – образ, порожденный светом и изобилием ярких цветов, плавно переходит в ночь, рожденную кистями, полными призрачных и туманных красок, которые нежно ложатся на полотно, сотканное из мрака и тьмы.
В эти минуты поезд напоминал тлеющую папиросу, подрагивая затухающими искорками, он мчался словно гонимый чем-то. Сизый табачный дым наполнил вагоны, вагоны были забиты замерзшими людьми, а люди спали, крали, курили, пили и играли в карты, подмигивая хитрющим глазом своему соседу. Угольные котелки покрывали блестящие лысины, золотой зуб сверкал в сетчатки воришек и будил в их мыслях злые желания, блестящие кудри дам, выбравшись из-под огромных шляп, в бессилии падали на плечи. Среди этих людей в шляпах мелькали широкие поля, которые скрыли сонный лик Александра. Голубые очи щипал дым, правую ногу прижал к ледяной стене огромный сундук какой-то старушки, сидящий на самом краю сидения. Получилось так, что Александр находился в камере пыток – “испанский сапог” дробил кости ноги, удушающий газ разрывал легкие, мороз трудился над обморожением конечностей с последующей гангреной, психологическое давление, которым мучили своими криками на миг просыпающиеся забулдыги.
Юноша задремал. Но внезапно проснулся – стук в дверь? Нет, сей стук был сделан седым человеком напротив, и стучал он не в дверь, а по верхней части его шляпы. Александр открыл свои глаза, сонный омут прояснился во взгляде, и увидел он этого самого человека. Большая голова, обросшая слегка седой бородой, напоминала крону огромного дуба. Витки пепельных волос, казалось, произрастали ниоткуда, завивались блестящим кольцом и устремлялись никуда. Густые сросшиеся брови покрывали своей порослью морщинистые веки. Картофельный нос вырывался из львиной гривы как стрела, пущенная в цель. Морщины вокруг глаз, образовывали тонкие витые гнезда, в которых прочно уселись глазные яблочки. Одно око человека было в тени, падающей с брови, другое осветлено вспышкой слева – кашляющий старичок зажигал свою погнутую папиросу. Глаз как древнерусские иконы с их проекцией был прост и предсказуем в рисунке и полностью открыт своей глубиной. Если вид этого человека был уставшим и старым, то внутренняя оболочка лишь цвела и процветала, напоминая сад, полный цветов и птиц, заметим, что Александр, имея молодость на лице, внутренне напоминал угнетенного мирскими радостями старика. Наверное немного истины есть в том, что чем больше живет человек на белом свете, тем больше тело его старится, а душа молодеет. А что носили нынче господа поверх внешнего облика? А вот что, каракулевую шапку, драповое пальто не имеющие складок, коричневые брюки, которые покрывали сапоги. Толстые и короткие пальцы опирались на трость, чья ручка была сделана из крепкого дерева в виде головы разъяренного льва. Острые деревянные клыки, о которые тер подушечки пальцев седой человек, искрились яростью, вложенной в это произведение, взъерошенная грива скрылась под ладонью. Человек грубым движением погладил свою бороду, благосклонно улыбнулся, повеселел и негромко произнес:
Герой не дремлет на рассвете,
Его глаза, его же стерегут
И не мечтает о планете-
Ведь звезды тоже ему лгут.
Вокруг толпа врагов, увы,
Сей смрад привычен тут.
И слухи о жестокости молвы
Величиной в заморский пуд.
Мороз в лесу ужасен,
И вьюга гостю рада,
Зимой медведь опасен-
Ведь пробужденье горче яда.
Ах, вьюга, вьюга, что ты скачешь?
В безумном танце вихря,
В июне месяце ты плачешь-
В душе растаяло и тихо.
Совет же лучше чем приказ,
Вы молоды еще, юны,
Сидите тихо, не смыкая глаз,
И позабудьте ваши сны.
Седой человек отпрянул от уха Александра, нахмурил брови и снова взялся распутывать свою кольцеватую бороду, уши его насторожились. Юноша, видя интересного собеседника, и чтобы разнообразить свой путь ( в другом месте он бы и не заговорил с ним ), сузил глаза для большей проницательности, метнул вопросительный взгляд в круглые и черно-карие очи старика и сказал:
Пугаете меня зачем?
И почему доверие к себе,
Путем ужасных тем
Об алой роковой судьбе.
А очи – тонкое притворство,
Суровой думе лишь в подмогу,
В искание с упорством,
С бесстрашием в дорогу.
Но вот пришел тот час, когда
Нам познакомиться пора бы,
А то скучает за окном звезда,
Да слишком скор корабль.
Человек, протягивая свою медвежью лапу, представился:
Нас доктор Николай Федорыч
Звать – так просто и понятно,
Ведь здесь не звезды и не горы.
Брови Александра выгнулись в полукруг, уста расплылись в лестной улыбке – сия привычка проявлялась при каждом новом знакомстве. Свою озябшую руку он протянул неуверенно, боясь что ее тонкие фаланги хрустнут в объятиях руки доктора:
Я Александр, очень мне приятно,
Жму руку и могу лишь восхищаться.
Наследник Фауста? Заманчиво.
Обида острой шпагой пронзила сердце Николая Федорыча, брови его еще более нахмурились, глаза округлились, представив собой две черные монеты с пенно-розоватым абрисом. Немного надувшись, розоватые губы подрагивая произнесли:
Все полно вам над мной смеяться,
Вы пыль пускаете обманчиво
На нерушимость клятвы Гиппократа,
Сей не брат враченью оказался,
Да и табличку медицине брата
Ему никто повесить не пытался.
Как из огненной пушки вылетели ядра, начиненные этими словами. Вылетев, произвели на белый свет дерзостный и нервный крик, который заставил пухлые щеки доктора стать багровыми. Александр сделал вид, что не заметил пылкости Николая Федорыча и не стал изображать насмешливость на своем лице. Прервав мгновение раздумий он монотонно произнес:
Все может быть в несовершенном мире,
В аду и ангел сгорает за грехи,
Живет на небе как в квартире
И тоже сочиняет ведь стихи.
И тоже плачет у камина,
Весь облачившись в скорбный цвет,
Бокалами пьет он вина,
Во тьме не различает свет.
Огромная пауза воцарилась в их разговоре. Безмолвие и тишину прерывал шум заядлых картежников слева от Александра. Юноша, по давней привычке, усаживался возле окна и теперь мог наблюдать отражения пассажиров. Он смотрел на замерзшее стекло и пристально разглядывал лица: одно - весело улыбалось и в улыбке его не было ничего плохого, но как только попалась скверная карта, правый глаз незаметно глянул на карты соседа, зрачок расширился, вероятно, карты у соседа были красивши, уныние нашедшие на его лицо побудило непроизвольное движение его немаленького уха, другое лицо это движение посчитало за определенный знак и сделалось спокойным – веки полу прикрыли умильные глаза, в итоге выиграло то лицо, что меньше всех дергалось – гладкий подбородок победно возвысился, а нос равнобедренным треугольником осел на верхнюю губу. Николай Федорыч перевел свои мысли в узкое русло, течение стало спокойным. Но краски как-то сами наполняли его физиономию и он удивленно произнес:
Да, такой печали не слышал я давно,
Унынье заблудилось в вас,
Мир полон цвета и в нем не так черно,
В нем много изобилии и прикрас.
Погода хороша и солнце сквозь мороз,
Лучи скребутся в окна, города.
Зима не повод и не причина слез,
Пусть вас печаль покинет навсегда.
Интерес, затаившийся на лице Александра мгновенно испарился, он понял, что доктор – простой жизнерадостный весельчак и место ему в цирке. Если очи юноши искали в окружавших его людях малейшие грустинки, то доктор их истребил напрочь,
полнейший оптимизм царствовал в покоях его светлой души. Множество идей, что роились в кроне его головы, бегая мадагаскарскими тараканами, скреплялись в единый порыв, в одну главную, которая заставляла все множество сдвинутся с места и устремится вдаль, не зря мудрый человек сказал, что целое – больше суммы своих частей. Думы юноши были бессильны поодиночке, потому и становились печальными, дряхлели и тихо умирали. Чтоб только доказать свою точку зрения с искренним безразличием Александр произнес:
Не просто так слова звучат мои,
Печаль легла темнейшей дымкой неспроста,
И я в душе все речи берегу свои,
Из тысячи избрав одну, кладу я на уста.
Мне ваша светлость очень раздражает,
Душа моя совсем в других тонах,
Похоже, лесть вас только забавляет,
Нужны вам лишь улыбки на губах.
Видя как теряет собеседника, доктор принял решительные меры. Когда видите равнодушие – начинайте ругаться, так и Николай Федорыч всем своим телом оперся на тоненькую трость, казалось, она сейчас треснет, волосы его взъерошились и с нездоровым смехом в глазах он начал размышлять вслух:
В который раз глупцом меня зовут!
Но почему же смех – всегда бездумье,
И мысли лишь у вас плывут?
Прекрасная страна полна безумья!
И ваша скорбь с большого ли ума?
Вы не единственный во светлом чистом мире,
Кто покидает отчие дома-
Бежит по-англицки нахально из квартиры.
В несчастье этом кто же виноват,
Виновных ищут не в себе самом
Перебирая: мать, отец, сестра иль брат?
Авось прохожий с яростным челом.
Немного дерзко, но достаточно для того, чтобы вернуть Александра в игру фраз. Клинок вонзился в сердце юноши, в его глазах показался потухающий огонек, голова бессильно склонилась и на минорной ноте он произнес:
Несовершенность мира моего,
Не мир, а просто лепрозорий,
И надо вычистить с лица его
Душ прокаженных море.
И будет солнце радовать глаза,
Печаль стечет, растаяв,
Усохнет на лице моем слеза,
Что лик мой часто обрамляет.
Такие страшные мелодии, как черти, завелись в тихой смутной душе. Коктейль из гремучей смеси хладнокровия и равнодушия рождал эти темные мысли Александра.
“Вздор!”, - рявкнул доктор. Клыки у львиной головы на трости стали еще острее, в глазах Николая Федорыча разразилось адское пламя, черные угольки раскалились и стали алые как кровь. Штиль, царивший в море мыслей доктора, внезапно сменился бурей, огромная алая волна поднялась и накрыла Александра с головой:
Глупее не слыхал пока,
А вы не прокаженный случаем?
И много слез, то ядовитая река,
То океан, что вечно мучает.
Гармония царит и будет,
С ней не поспорить, не тот масштаб,
Хорош иль плох – всегда осудит,
И вы не вождь, а жалкий раб.
Не сдвинуть вам такое направленье,
Вам солнца не украсть увы,
Не поменять вам силой представленье,
Не стать вам голосом толпы.
Сидите в трех стенах
И почитаете за солнце свечку,
Слова томятся на устах,
И из бумаги прямо в печку.
Стена четвертая – открытое окно,
В нем истину вы видите всегда,
И не хотя, вы зреете, что в нем светло,
Представив тьму, кричите вы: ”Беда!”
Потоки мужественных слез
Слетают словно женский плач,
И сад цветущий полный грез
Весьма тернист, кусач.
Я видел души полные печали
И их притворные видения,
С лица их тени прочь умчали,
Покинув их воображенье.
У вас же разум бродит стороной,
В пустыне заблудился он,
И настигает темною волной
Самый страшнейший сон.
Вы сжаты в мире вашем,
Не видите вы света пред глазами,
Наш мир намного краше,
Не надо заполнять его слезами.
Не надо в пух и прах свой разум
Дробить иллюзией, которой нет,
Или утопят ваши мысли разом
Чужие руки, загораживая свет.
Доктор встал в полный рост. Словно античный герой, он вырос перед юношей:
кудри Зевса, нос Минотавра, глаза Аида и руки Геракла. Скалой выросла его фигура к которой можно было приковать любого поджигателя, в ущельях которой можно бродить любому певцу и в небе парить и падать в пропасть. И будто оратор с трибун он начал произносить слова и в каждом слове гремел гром:
Исканья были и ушли сквозь годы,
Постыдный страх меня возвел
К вершине алчной лжи, свободы,
Слепцом туда я одиноко брел.
Мое мне снилось счастье,
Добро под небом черным,
И взгляды, ждавшие ненастья,
Плели венок из терна.
Вы, под крылом орла,
Взрастили эту темноту,
Вы, не боялись слов и зла,
Слова бросали в пустоту.
Не вечен век ваш черный,
Морщинами покрылось око,
И взгляд, взирающий темно,
Стал светел, виден и глубок.
Порыв эмоций закончился и доктор в бессилии рухнул на сидение. Александр, не зная чем ответить, решил просто посочувствовать:
Мне истина, что грустно,
Что ваша жизнь горька.
В веселье вашем пусто,
За ним печаль легка.
Но я притворству не обучен,
А жизнь, увы, так коротка,
И на душе лишь тучи,
Луна, да черная река.
Скажу вам честно, словно другу,
Пусть не обидно будет вам –
Блуждаем мы по замкнутому кругу,
А в центре мнимый храм.
Вы не священник, только врач,
Меня не лечите вы словом.
И вновь голос доктора как гром разразился:
Боже мой! Опять же плач
От вас я слышу снова.
И не лечил я вовсе вас,
Слова не инструмент, а ложь
И не трудился в этот час,
Не брал зажим и острый нож.
Вам истину сказал, что есть,
Всю правду, ваше настроение,
Что в книгах не смогли прочесть
По своему дурному лишь хотенью.
А вы похоже ведь читали
И понабрались этой чепухи,
Всего скорее книгу в руки брали
Любви роман, такие же стихи.
Юноше не понравились речи старого эскулапа и он с самой подлой язвой в своем голосе медленно протянул:
Что за мотивная строка тогда
Единственной является избранницей?
Николай Федорыч начал загадочно нашептывать:
Фантастика не помешает никогда,
Чему есть поучится, чем позабавится.
Зачем читать о том, что есть?
Вам сущность мира не рябит глаза
И мной не движет только лесть,
В ней тучи, и огонь, и искра, и гроза
В ней нет решаемых ситуаций,
И мир ее совсем другой,
Хоть содержанье полно провокаций,
Мир поэтичен, он иной.
И если ты погрязнешь с головою,
То разглядишь себя, людей.
И сон загадочной волною
Порвет все серебро цепей.
И будешь ты смотреть туда
И все сквозь тьму преград,
Ты догадаешься, поймешь тогда,
Своему открытию ты будешь рад.
Праздник наступал на улице Александра – он наконец сказал что-то весомое:
Но слишком сложен диалог,
Порой и скрыто очень мало,
Вниманье заострять на слог,
Чтоб сутью не обременяло?
Мечты вдребезги разбились. Лес, в котором жил Николай Федорыч, был сожжен словами юноши, на фоне пепелища и летящей золы стояла одинокая фигура доктора. Голова его склонилась, локоны осели, покрывая собой усталые и печальные глаза. Алмазная слеза скатилась по морщинам на его лице и, упав, растворилась в грязи под ногами. Доктор уныло произнес:
К великому вы правы сожаленью –
Фабричное искусство не музеи
Взгляд чаще поддается вожделенью,
В конвейер взор и пропускает галереи.
Повсюду ведь станки стоят,
И бесконечен их рабочий день.
Все, не хотя, вкушают яд,
На вечное же кланяется тень.
Смиренны стали взгляды обоих. Попрощавшись с доктором, Александр взял у него визитку и получил приглашение на обед. В правую руку взял тяжеленный чемодан, на левую повесил старый тубус и вышел из железного вагона, а там…
Хрустальное солнце, лучистое утро и бледный вокзал.
|
Регистрация
Вход
FAQ
Поиск
):
